2016 июнь, может июль.




Рейтинг? R
За грязь (пусть даже под ледком) буду строго баннить.
_____
Администратор
Tref
_____
Tref- 277466611


Теплая сухая погода,
не жара.
Может, и пройдет дождик, но по желанию игроков, играющих в квесте
_____
Рекламируемся с Логина "Реклама" и пароля "12345"







В коллаже использованы работы Wen-M
источник DeviantArt.com

Card suits

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Card suits » Заведения Парижа и его предместий » Серебро Господа моего


Серебро Господа моего

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Время и дата: июнь 2016.
Место действия: Госпиталь св. Матвея
Участники и очередность: Венсан дю Грэв, Каэтрин Рэйналт
Краткое описание: вечернее размышление об акустической природе бессмертия.

0

2

K.

Позвонить Марку решилась далеко не сразу. Он был единственным человеком, знавшим ее от подвалов, полных тайников с сокровищами и скелетов, вмурованных в стены, до флюгера на крыше, радостно пляшущего в угоду переменчивым ветрам. И последним, чьим мнением о себе и своих решениях она готова была пренебрегать.
Долгие гудки в трубке, светлый беззаботный голос Марка, только в глубине отголосок усталости и тревоги. Нет, ничего не случилось, просто он обещал на днях проведать хорошего друга, но сейчас на его бедную голову вытряхнули задач ровно столько, чтобы он не смог ее поднять до Второго пришествия, ну, или по меньшей мере, до ближайшей Пасхе. Вот если бы был под рукой добрый маленький ангел, чтобы заглянуть к нему вместо бедного патера… Да, есть один на примете.
Не согласиться не могла… Уже положив трубку на рычаг поняла, почему ей показалось знакомым имя. Венсан дю Грэв… Дыхание Создателя, что с этим миром не так?
Парк полнился таким первозданным покоем, словно вокруг него был не многолюдный мегополис, а тихие холмы Прованса. Даже воздух был другой. Рин медленно шла по аккуратным аллеям, в памяти повторяя описанный Марком маршрут. («Венсент много времени проводит там. Сеть прекрасно ловит по всей территории, а блеск летнего солнца на зеленых листьях располагает к поправке больше белых стен палаты».) Мужчину на скамейке узнала сразу, хотя никогда раньше его не видела. Может быть дело было в пойманном в квартире отзвуке, может в том, что рассказала ей Ори… Рин приблизилась, борясь с чувством нарастающей неловкости, сказала с улыбкой:
«Доброго дня, месье дю Грэв. Меня зовут Каэтрин. Я принесла книги, которые обещал передать отец Марк.»


V.

Девушку Венсан увидел еще до того, как она приблизилась – все это его привычка выбирать такие места, с которых легко контролировать окрестности, любое движение, любой новый человек видны издалека. В девушке не было угрозы. Даже не так – отчего-то он был уверен, что эта девушка из тех, кто может за себя постоять, и знает, как нанести удар. Но желания, намерения наносить какие-либо удары в ней не было, было ощущение покоя и милой робости. Венсан улыбнулся – его радовала целомудренная женская красота – и снова вернулся к чтению, не предполагая, что идут именно к нему. Второй раз он поднял голову когда девушка была всего в паре шагов. Он положил между страниц закладку – разрисованный в минуту задумчивости узкий листок – и захлопнул книгу.
- Если вас зовут Каэтрин, то меня – Венсан, - проговорил с улыбкой и жестом пригласил девушке сесть рядом. Хотя ему уже разрешили пользоваться костылями, а не коляской, удобства в его жизнь это не добавило. Попытка подняться заняла бы столько времени, что только увеличила бы неловкость. – Вы очень любезны. Надеюсь с падре все хорошо? Иначе вы в первую очередь передали бы не книги, а новости, я прав?
Он улыбался, но совсем скрыть промелькнувшую тревогу не мог. Слишком много дурных вестей в последнее время, слишком хрупок этот стал этот мир.


K.

Смотрела в спокойное приветливое лицо и сознание плыло и двоилось. Внезапно поняла, почему он так дорог Ори и отчего Марк так легко назвал его другом. Глаза грустные и лучистые, на лбу оставили следы долгие и глубокие мысли, в углах губ замерло предожидание улыбки.
Улыбнулась в ответ этому отблеску:
"Да, все хорошо. Просто у него много работы. Вот и нашел вестника побесполезнее.."
Замолчала, не зная, как продолжить. Что ему сказать?
Месье, мы с вами прекрасно, но одностороннее знакомы? Я имела честь на днях участвовать в превращении вашего дома в вертеп. А так же лелеяла планы нанести ущерб вашему здоровью в отместку за то, чем вы наполнили жизнь самой дорогой мне женщины?
Или о том, что вы крайне интересны моему руководителю, поскольку обладаете магическим потенциалом способным помочь спасти наш богохранимый город?
Или о том, что вы мне одновременно настолько близки и безразличны, что я готова предоставить вам на суд собственную препарированную  душу, потому что у вас глаза священника, а я разучилась ходить в храм...
Вместо этого проговорила:
Простите, патер не все книги нашел, часть оказалась уже отдана на руки... Если хотите, я занесу в другой день. Или он сам придет, когда разберётся хоть немного с делами.

0

3

V.

Перехватывая пакет с книгами, Венсан нечаянно коснулся руки девушки – и удивленно вскинул голову, заглянул ей в лицо. Снова те же чувства, как когда он коснулся руки Дайи. Чуть послабее. Не внезапно нахлынувшее вожделение, а сильная, до физического ощущения, симпатия. Совершенно в данном случае излишняя, потому что наслаивалась на точно такое же естественное, без примеси всякой магии, чувство.
Он с любопытством заглянул в глаза Каэтрин. На её лице не было удивления. Но в её глазах он увидел привычку к размышлениям, очень вдумчивый, требовательный, не поверхностный взгляд, проникающий если не в самую суть вещей, то уж точно много дальше видимых границ фактов и явлений. И еще что-то, что он не успел понять, но успел уловить, как призрак недосказанности – уже? На второй минуте знакомства?
Он мимолетно заглянул в пакет с книгами, просто, чтоб узнать, которые из обещанных удалось все-таки прислать. Мог бы и не заглядывать, это ничего не меняло, просто любопытство имеет огромную силу над людьми, и он не исключение.
Не ответил сразу девушке, глянул перед собой на пруд, на узенькую полосочку клумбы, скользнул по ним взглядом, улыбнулся. Сколько же ей лет? С девушками всегда так сложно это понять. Даже если они не скрывают свою естественную красоту под косметикой и не хитрят всякими способами, все равно они немного вне времени, и всегда трудно понять – могли быть знакомы? Или она половину твоей сознательной жизни была ребенком? Или ты просто никогда не мог бы дотянуться до неё? Впрочем, и это не тот вопрос.
- Уверен, миледи, - проговорил с ясной улыбкой и немного щурясь от солнечных бликов, - что книги – это только предлог для нашей встречи. Я не говорю, что вы искали предлог, хотя и могу это допустить. Но охотнее допускаю, что Господь вручил вам в руки пачку книг и направил сюда. Ведь встреча мастей одной колоды неизбежна, а разных – весьма вероятна. Я чувствую, что вы масть, хотя у меня мало опыта, чтоб понять, какая. И я вижу, что вы не удивились. И у меня достаточно опыта, чтоб предположить, что вы были об этом предупреждены. Отец Марк не мог вам этого сказать – и я теряюсь в догадках.
Обернулся к ней, не погасив улыбки, только удивленно приподняв брови.
- Вы ведь не оставите меня умирать от любопытства?


K.

Проследила взглядом вслед за мужчиной. По гладкой поверхности озера плясали солнечные зайчики. Редкие порывы ветра поднимали рябь, делая их танец то яростнее, то смиреннее. Шелестели кроны деревьев, упоительно пахли травы после дождя и влажная земля, облака на небе все еще полнились отзвуком летнего солнцестояния, тихой магией абсолютного света.
Ей совершенно не хотелось говорить словами. Рин молчаливо любовалась этим человеком, тем, как звучал его мир, и понимала, что, кажется, впервые близка к нарушению обещания. Тогда, в квартире у Ори, зная, чувствуя, слыша о том, что принес в ее жизнь месье дю Грэв, думала, что не будет тех обстоятельств, чтобы в ее глазах оправдали такую истовую боль Аурели. А теперь понимала, что совершенно не в силах злиться на этого светлого, словно не от мира сего, человека.
Вопрос немного сбил с толку. Она давно не думала о себе в этом ключе –  масти. Ни, тем более о том, кем являлась она сама. Пять лет назад все было проще: был союз -- естественный, природный, словно предусмотренный самим Мирозданием. Даже цель, его сотворившая, терялась на фоне искренности этого ощущения. Тогда, в квартире у Ори, был не столько рожденный план, сколько отголосок прежнего чувства, смытый потоком последующих событий. А теперь, когда Винсент сказал о неизбежности и вероятности, Каэтрин вновь задумалась, что же за вселенская Игра ведется сейчас, и кто в ней они -- скрытые до времени козыри в рукаве?
Вернула мужчине его улыбку, проговорила открыто и добродушно:
Это было бы слишком жестоко с моей стороны –  обрекать вас на подобную участь. Хотя, буду честна, в определенный момент возможность ущерба вашему здоровью вызывала во мне недостойную христианина радость. Полагаю, что вы даже будете готовы простить мне подобное злорадство. Я не удивлена тому, что за магию вы несете в себе, поскольку о ней меня предупредила Аурели. Я не слишком много знаю о мастях, видимо в отличие от вас, и потому мне странно, что узнав о том, кто я есть , этой связи вы не ощутили.

Замолчала, внимательно глядя в лицо собеседника, надеясь увидеть там что-то , что могло бы стать подсказкой.


V.

Венсан вскинул брови. Потом растерянно нахмурился. Улыбка померкла, медленно погасла, как гаснет новогодняя гирлянда. Губы беззвучно прошептали "оу". Взгляд стал потерянным и беззащитным. Венсан отвернулся и будто бы забыл о собеседнице. Это было прозрением посильнее того, что он ощущал, в первый раз касаясь Дайи - чувство сильнейшего, накрывающего горячими волнами, стыда.
То, что было для него знаком с другими, впервые встреченными, девушками - вот это Масть, потому что нет иной причины для такой реакции - было совершенно естественным чувством по отношению к Орели. Он помнил каждый день с их встречи, редкие разговоры на первом курсе, еще более редкие - на втором, потом три года пронзительного, невозможного, невероятного счастья... А потом - совсем другая жизнь, в мире без Аврелии, как в мире, в котором никогда не было солнца, и надо было просто научиться с этим жить. Без возможности коснуться её, без права думать о ней, без этого ясного чувства, просто - с другими, с какими-то другими разными чувствами и разными другими людьми.
Ну хорошо, тогда, когда они были еще безобразно молоды и неприлично счастливы, тогда они еще не были Мастями, то ли не были совсем, то ли еще не пробудилась их мастность. Понятно, что будь у Аврелии такая прочная магическая связь с кем-то еще, он не мог бы этого не понять. Или мог? С него бы сталось, идиота. Но в тот день, когда она вдруг объявилась на его кухне, касалась его, обнимала, лежала на его коленях, уткнувшись в него носом, тогда-то он должен был что-то понять? А, нет, еще не мог... Треф с его откровением появился после. Через день или два?
Ладно, пусть. Но в тот день, когда она была здесь, когда вы оба уже все знали и понимали, и касались друг-друга - о чем ты тогда думал, кретин? О себе, любимом, разумеется!
- Охх, - Венсан обхватил голову обеими руками, сморщился, зашипел. - И вот таким идиотом я был всегда.
Выпрямился, на лице все еще оставался след досады и стыда.
- Как же много я о ней не знаю... Простите, Каэтрин.  Не каждый день встречаешься лицом к лицу со своей тупостью. Орели отчего-то не сказала мне, а я опять не догадался. Что же, зато теперь я знаю, что вы друг Орели, и теперь я еще больше рад нашему знакомству.


K.

Сейчас, растерянный и обескураженный, он отчего-то напомнил ей Огюста. Сердце неприятно сжалось, как вчера в комнате, под ребром кольнуло, словно кто-то потревожил незаметную до того занозу. Сама не до конца понимая почему, потянулась, накрыла своей ладонью напряженную руку мужчины. Сказала так мягко, как могла, надеясь, что глаза не выдают ее собственных чувств:
Не переживайте так, мне известно не многое, но сейчас, глядя на вас, я готова поручится, что вы не сделали ничего такого, чтобы так себя корить, – помолчав, все же добавила, восстанавливая баланс внутренней справедливости, – Точно не в том, что связанно с магией мастей или  любой иной. Остальное – не мое дело и не моя тайна. Но сейчас, мне кажется, я понимаю, почему вы заняли в ее жизни такое большое место.
Замолчала, прислушиваясь к себе. Заметила, что руки так и не убрала, напротив, чуть сильнее, чем было уместно, сжимала теплые тонкие пальцы. Отдернула поспешно, почти с испугом... так вторгаться в чужое пространство... Тряхнула головой, прогоняя лишние мысли, сказала смущенно:
Пожалуйста, давайте не будем об этом, я чувствую себя неловко по отношению к ней. Хотя мне искренне приятно знать, что наша с Аурелией дружба – лучшая из возможных для вас рекомендаций.
Вновь на время погрузилась в молчание, созерцая блики на поверхности воды. Пальцы все еще хранили тепло его руки, даже заноза под сердцем вновь перестала так сильно болеть.
Венсент... Вы сказали о том, что книги были предлогом, приведшим меня сюда... И что же по-вашему было нужно от нашей встречи Тому, кто предоставил мне его.?


V.

Что? Венсан усмехнулся. То, что пути Его неисповедимы, она и так знает, можно не напоминать. Да и сам он уже давно привык, что Господь оставляет пытливому уму знаки, хлебные крошки, только успей заметить раньше, чем птицы склюют.
Он заметил, что Каэтрин смутилась, отдернула руку. Он не стал удерживать, но пожалел. Второе касание не несло того же заряда ощущений, что первое, но все-таки было очень тепло и приятно. Ему отчего-то было очень легко с этой девушкой, проще, чем с другими, мимолетно встреченными в суете жизни. Проще ли, чем с Аврелией, - спросил себя. Рано спросил. Края раны в том месте, где из души была с мясом выдернута Орели, еще не обрели чувствительности. Думать о ней, спрашивать себя – что не так, сравнивать её с кем-то – все еще было невозможно. Не больно, просто никак.
Быть может, он послал тебя ко мне вестницей? Послал сказать что-то важное о ней, например, что случившееся семь лет назад было ошибкой? Или напротив, было очень нужно для чего-то? И теперь время снова впустить её в свою жизнь? Пусть так, через тебя… Но искаженный временем контур раны уже не был равен прежней Орели, и не было в его новой жизни места для неё – Венсан ощущал это тем яснее, чем дольше думал об этом.
Нет, не то. Закрыл глаза. Исключи из уравнения Орели, это неправильный ответ. И если уж на то пошло, то и себя. И ты, и она – части функции, а не ответ.
Венсан молчал, размышляя, и молчание было нетягостно. Отчего-то он понимал, Каэтрин не станет его торопить, не потеряет терпения, не сочтет невежей. Если он будет думать до заката, она просидит тут с ним до заката. Но так долго не нужно будет. Он понятлив, он найдет крошку.
В эти семь лет они были Мастями. Четверо, объединенные одной целью. Какой? Гоняли бесов по улицам Парижа? Ой вряд ли… Орели на меньшее, чем мировое господство, и размениваться бы не стала. Скорее даже – на что-то большее. А Каэтрин – ох, она пошла бы за Орели в огонь и в воду. Семь лет – большой срок. Но для большой цели – недостаточный. Распавшаяся колода и сложившаяся новая…
- Я думаю, Он намекает нам, что ваша игра не окончена.


K.

Девушка глубоко вздохнула, не отрывая взгляда от поверхности воды, по которой медленно и важно плыла стайка уток, таких гордых и устраненных от мира, словно они не только были его истинным центром, но и прекрасно знали об этом. Ветер пах прохладой зелени, озоном и почему-то солью. Подумала, поднимая взгляд к бездонному синему небу, едва тронутому маревом облачной дымки, что вечером будет гроза.
"Я думаю, Он намекает нам, что ваша игра не окончена..."
Тогда, в прошлой, так внезапно оборвавшейся жизни, это правда казалось игрой. Они захлебывались собственным могуществом, уверенностью в том что знают, как все должно быть на самом деле. Цель была не так важна, просто само чувство непоколебимой силы, которое рождалось между ними, когда они были вместе, требовало выхода. И что с ними стало теперь... "Ты  — небо, в котором мне вольно быть ветром..."
Я не знаю правил Его игры, месье. В шахматах пешка, достигшая края поля, становится королевой. Мне кажется порой, что в нашей игре все вышло ровно наоборот. Нами была сыграна партия, фигуры заняли свое место в футляре, и вот теперь, когда начата новая партия, я более не испытываю ложных иллюзий на счет своей роли в ней. Меня больше не манят вершины. Разряженный воздух пьянит, кажется, что ты видишь этот мир с высоты Его ладоней, но за таинством Преображения приходит мистерия ночи в Гефсиманском саду... Я не осилила той цены, что Он попросил от меня...
Девушка замолчала, безуспешно пытаясь вдохнуть густой, полный далекой грозы, воздух, ощутила себя рыбой, насильно вытащенной из воды. Знать бы еще, что это был за водоем и как туда вернуться... Вспомнила все сразу: лучи солнца, запутавшиеся в коротких, непослушных волосах, кухню, полную музыки, смеха, запаха кофе, яблок и табачного дыма. Неправдоподобно яркие звезды над спящим Парижем...
Может от ощущения этого невероятного всеприятия, бесконечной милосердной тишины, которым полнился мужчина рядом с ней, здесь и теперь, когда все было сказано, спрошено, сделано, ее накрыло. Сама не заметила, как по щекам пробежали две слезы — чистые и далекие, те самые, которые на смогла проронить несколько лет назад, над безликими и беспощадными строчками "Корин Мацек. Пропала без вести  в Джибути во время Йеменского конфликта. Считается погибшей".


V.

Венсан смотрел на девушку не прямо, задевал её краем взгляда – достаточно, чтоб видеть, недостаточно, чтоб смутить. Смотрел и видел смутное отражение себя самого, слишком иное, чтоб быть им самим, но повторяющее движения его души, ход его мыслей. Он не чувствовал вместе с ней ни её боли, ни её комка в горле, он просто их понимал, потому что когда-то все то же самое происходило и с ним. Потери. Бесконечные потери. Радость обретения – и оборванные нити. И оказываешься один в темноте, и нет сил сделать вдох.
Теперь он протянул руку к девушке и пожал её запястье. Но это было мало для такого большого горя. Он ощутил это сразу. Слишком много одиночества и потерь в её-то годы. Двадцать? Ну, может, двадцать пять, не больше. К своим двадцати ему уже было кого оплакивать. Он обнял её, как плащом укрыл, хотя бы на время. Экзоскелет для согнутых болью плеч. И для него – чуть легче. Будто с её слезами вылились и его, спрятанные далеко и надежно, и он чувствовал облегчение и благодарность.
Молчал, тихо укрывая, потом заговорил:
- Правила Его игры просты. Мы учим их в грамматических классах. Не убий, не укради, не прелюбодействуй. Прощайте столько раз, сколько об этом попросят. Любите друг друга… Все остальное – от лукавого.


K.

Прикосновение Венсента было совсем иным, чем у Огюста и даже Марка  — находясь рядом, даря своим теплом, укрывая  им, они все же оставались вне ее самой. А сейчас, бережно хранимая теплом чужих объятий, она не могла сказать наверняка, где заканчивается она и начинается мужчина, совершено чужой ей несколько часов назад.
Магия масти? Или его собственная? Вопрос родился и исчез почти мгновенно. Рин сейчас не делила на свое и чужое. Девушка видела их боль – темную и усталую птицу, с взъерошенными перьями на пораненных крыльях. Зачем было обоим носить ее в себе столько лет? Сейчас она сидела, притихшая, пойманная в нежные силки безличного и оттого особенно искреннего тепла. Осторожно, чтобы не напугать, Каэтрин взяла ее в ладони, бережно огладила крылья, чувствуя, как те обретают силу.
Лети, милая, здесь солнце и ветер разгара лета звенит натянутой струной. Здесь свобода – манна Господня, другой пищи и не нужно. И небо над городом – распахнутый стяг Его.
Вдруг стало светло и спокойно, как не было уже очень давно. Знала, что все еще вернется – усталость и невыплаканные слёзы, сомнения и бессилие… След под сердцем будет еще болеть, отзываться на погоду – внешнюю и внутреннюю. Но занозы там, теперь, кажется, больше не было…
Подняла на мужчину глаза – посветлевшие, спокойные, яркие, как камни на морском берегу, омытые набежавшей волной, словно получившие в свое распоряжение часть этой предвечной глубины. Проговорила тихо, даже не уверенная, что произносит вслух, но точно знающая, что он ее слышит:
Спасибо…


V.

На какой-то миг ему показалось, он больше не существует. Она что-то сделала магией, что-то непостижимое, и он исчез, весь.
А потом вспомнил похожее чувство. Когда в детстве из него исчез страх. Когда он проснулся однажды ночью в тишине, и рядом, через узкие проходы, посапывали его друзья, и под рукой был все тот же говорящий плюшевый мишка Вини-Пух, и аккуратно сложенная одежка на стульчике, и расписание уроков над кроватью. И он больше не ждет, что внизу разобьются бутылки, по коридорам прокатится злобный рык, потом включится свет, его вытащат из груды тряпья, прижмут к себе, закричат, куда-то потащат – все, этого не будет никогда. Ни боли, ни слез, ни стенаний, ни смерти не будет уже, ибо старое прошло. Насовсем. Ему тогда показалось, что это конец всего его, и больше ничего не будет, потому что он не знал, как ощущать себя без страха. Где его место, если не в безопасном углу?
Точно так же теперь тоже что-то ушло. Боль? Скорбь? Тянущее чувство тоски, что пряталось где-то глубоко и иногда охватывало его всего? Он не мог назвать это одним словом. Мог только сказать – стало легче, настолько, что он будто на время потерял равновесие, как всплывающий айсберг.
Ясное небо крыльями ударило по глазам, брызнул свет, разлился в воздухе.
- Твоя магия – чувства. – Не спросил, сказал уверенно. – Червы. Обнаженный нерв. Да еще в колоде… Ох, бедная девочка.
Он умолк. Не все можно вслух, он и так сказал слишком много.
В колоде, с усиленной многократно магией, она и чувствовала острее. Так же как многократно умножилась его паранойя, его маниакальное желание защитить – а ведь даже с отцом Домиником, при всей его преданности падре, это было лишь профессией.
Вздохнул.
- Да, при таком раскладе возвращение в игру совсем не радует. Как и меня.


K.

Удивительный был контраст между серьезностью их разговора и легкой, невесомой тишиной, звучавшей внутри. Рука Венсана все еще сжимала ее плечо, даже через два слоя ткани девушка ощущала ее горячее прикосновение. Можно было бы уже отстраниться, в дружеском жесте ободрения, вызванном ее внезапными слезами, больше не было нужды, но почему-то ей совсем не хотелось восстанавливать дистанцию. Кажется, ему тоже.
Наверное, будь у нее брат, такой, о котором ей тосковалось вчера, он был бы именно таким — тихим и теплым, способным своей молчаливой любовью обнять целый город, не вычленяя в нем никого: стариков на лавочках и детей в колясках, туристов, бросающих медяки в фонтан, собак, гоняющих голубей, зеленые листья каштанов на Монмарте, занимающихся с ветром любовью, облака в небе и послеполуденное солнце...
Произнесла после долгого молчания так, словно они и не прерывали разговора, и говоря не Венсану — озеру, уткам, деревьям, траве и белой пене набежавших облаков:
Ты прав, в Его игре не бывает проигравших. Это как книгу читать: мы смеемся и плачем вместе с персонажами, радуемся их победе, горюем над их гибелью и порой забываем об их и собственном бессмертии. Потому что и закрыв книгу, мы будем помнить их живыми. И завершив эту жизнь, мы останемся вечными в Его руках. Потому что Он так обещал... А значит важно только одно: чтобы и Ему, и нам самим понравилась рассказанная история. И когда я предстану пред Его престолом, я хочу только одного — чтобы мне не было стыдно за то, как я сыграла свою роль. И пусть финал будет любым...


V.

Странный разговор – в нем половина слов и фраз не были произнесены. Это напоминало комнату, частично убранную в чехлы: по белым очертаниям ты узнаешь, что за предмет мебели под тканью, но его как бы и нет. Венсан прислушался к несказанному – верно, так и есть, все-все верно. А вот сказанное – беспокоило.
И еще беспокоило проступившее на поверхность сознания неосознаваемое – ему очень нравилось обнимать эту девушку. Чувствовать под рукой плотность её тонкой руки, невесомость её головы на плече – будто так и надо было. Будто бы конструируя его, Создатель приговаривал: а вот тут будет лежать голова девицы Каэтрин такого-то числа такого-то года. Лежать, изрекать удивительные слова, похожие, как тени, на то, о чем думал он, и искушать его на самые греховные мысли. На мысли о том, что, возможно, она послана совсем не для того, чтоб соединить масти из двух колод, а намекнуть его заблудшему сердцу, что он, возможно, еще слишком живой, чтоб посвящать себя Господу.
На одно мгновение он представил себе, как сжимает её плечи сильнее, как наклоняется к ней и целует в губы. Как она вздрагивает, как замирает её дыхание, как её рука упирается ему в грудь, но не отталкивает. Нахмурился, обрывая слишком реалистичное, слишком сладкое видение. И нет, прошло совсем не одно мгновение, а чуть больше, возможно, секунд десять? Его рука все-таки сжала плечо девушки. Он торопливо наклонился к её макушке, ткнулся в неё носом, прежде чем окажется, что его тело уже не подчиняется его разуму. Но прикосновение губ к волосам тоже было очень сладко, волосы пахли… какими-то цветами…
- Мне не нравится эта книга, - сказал виновато. – Я верю в обещанное бессмертие. Но я хотел бы, чтоб главы были немного длиннее. И чтоб герои не умирали так быстро. Я не успеваю к ним привыкнуть, я привыкаю к потерям.
Через четыре года в твоей жизни не будет её. Ни её, ни отца Марка Рейли, ни Трефа, ни мастей вообще. Ни упрямой Аврелии, зачем-то вернувшейся в твою жизнь. Время пошло…


K.

Девушка ощутила что-то смутно дрогнувшее в душе мужчины, обнимавшего ее. Словно зеркальную поверхность озера взрезала тень древнего чудища. Миг – и снова тишина. Только медленно затухающие круги на воде. Почему-то стало очень тепло от его прикосновения, от невесомого касания губами волос. Внутри натянулась и тихо зазвенела невидимая струна. В следующий миг щеки обожгло румянцем стыда – перед Ори, перед Огюстом. Словно ее поймали с поличным за чем-то недопустимым, неправильным.
Чуть отстранилась, обозначая обратно границы дружеского приличия. Не сбросила руки, но вернула прикосновению более эфемерные очертания. Дыханье Создателя, почему с таким усилием? Проговорила, стараясь сохранить в голосе беззаботные ноты, не уверенная, что ей это удалось:

Может тогда стоит сменить жанр? Выбрать другую книгу... У Него в запасе достаточно историй для нас. И не всегда, когда не нравится начало, это означает, что не понравится и итог. Чего  вы опасаетесь? Каких невосполнимых потерь?
Ей хотелось что-то сделать, как-то вернуть ему подаренное тепло. Положила свою руку поверх его ладони, все еще сжимавшей плечо, обернулась, заглядывая в лучистые глаза цвета голубой стали. "Все будет хорошо, Он обещал. Ты ведь знаешь это лучше меня..."


V.

В его глазах было спокойствие, но не безмятежность. Не тот покой, что исключают бурю. Тот, что ей предшествует. Не то «не бойся», что отрицает опасность, а то, что предвидит и принимает последствия.
Он будто не услышал слов. Улыбнулся неярко и немного грустно.
- Не бойся, - шепнул. Не почувствовал, но угадал её страх, недоумение, стыд – и без сомнения признался. Это я, мое чувство, мои страсти и стена между ними и тобой – тоже моя. Вот она. Взглянул прямо, открылся – видишь, совсем не страшно. И с этой стороны стены – и с той.
Быть может, спроси она прямо, или коснись невинный разговор этого, он бы так и сказал ей: Знаешь, это дурацкий мир, на него не угодишь. Быть желанной и нежеланной, быть желающим и равнодушным – в равной мере постыдно для него. Но не для меня. Желать поцеловать женщину и отказаться от минутной радости ради радости большей – и то и другое равно священно. Ты уже пересекла порог моей души.
Он удержал её взгляд, а потом медленно отвернулся, усмехнулся ярко и тепло, и будто вовсе не о том думал, сказал вслух:
- Это все заокеанские сказки про то, что все в твоих руках. Опиум для народа. Пустые обещания всемогущества. Сменить книгу мы можем только один раз, закрыв свою и открыв книгу вечности. Да, я хотел бы многое переписать. Или остановить на середине.
Он убрал руку с плеча девушки, свел ладони вместе, задумчиво потер запястья. Общие слова, ни уму, ни сердцу. Как он объяснит ей, чего боится, если не возьмет за руку и не отведет в свое прошлое?
Молчал, глядя вперед себя, не на озеро и небо, а туда, откуда ушел и больше не возвращался.
- Нас было четверо, и в школе нас звали мушкетерами. Мы думали, что будем неразлучны. А если разлучимся, то сначала непременно перевернем мир. Быть может, как Битлы, а может, изобретем лекарство от старости – нам было все равно, какую пользу приносить и чем прославиться. Сначала усыновили Алекса, нашлись дальние родственники, забрали и увезли в Ноттингем. Мы были рады за него, хотя наша вера в великое предназначение несколько пошатнулась. Потом заболел Виктор. – Помолчал. Повторил имя, но с другим ударением. – Он был из русской семьи, эмигрировали в девяностых. Дома он говорил по-русски. В приюте, разумеется, только по-французски. Рак обнаружили уже на поздней стадии. Лечили, конечно… долго… Все лето надеялись на чудо. Выгнать нас из больницы было невозможно. Нас в дверь – мы в окно. Потом освободили для нас каморку, поставили там две кушетки, потому что заколебались нас из-под диванов в коридорах выковыривать. Мелкие были, как глисты, и проворные, как клопы. Как мы могли уйти, у нас кроме нас троих никого и не было. Осенью Вик стал говорить только по-русски. Ему стало трудно думать на одном языке, а говорит на другом. И мы стали учить русский. В каморке. На диванах в коридоре. Разговаривая с ним, как умели, как научились. Читали ему русские книжки. Он смеялся. Мы переводили, что он говорил, для врачей. Потом он перестал говорить и по-русски, только улыбался. И слушал нас. Ушел тихо. Я держал его за руку. Врач сказал, он не чувствовал боли. – Помолчал, кивнул своим мыслям. - Это хорошо, да. Мы с Эмилем остались одни. Потерянные. Эмиль озлобился. Говорил – Бог предал нас. Говорил – он хочет посмотреть Ему в глаза и спросить за Виктора. И за всех, кого мы узнали в той больнице. Он каждый день испытывал Его терпение. Сбегал на улицу, шлялся где-то, устраивал разборки. Меня слушал через раз, одним ухом. Мы вместе на коленке собрали тот чертов мопед, на котором он через неделю разбился. Идиот. – Припечатал с усмешкой. – Остался один Винни.
Он снова умолк, прислушиваясь – стало ли легче после того, как рассказал это. Никому не рассказывал, не нанизывал еще эти события на одну нить. Нет, легче не стало, но и тяжести не прибавилось. Сорвалась с плеча птица, да далеко не улетела, покружит и вернется.
- Как переписать эту книгу? Вырвать страницы? Забыть? Нет, только перелистнуть и читать дальше, уповая лишь на милосердие Автора. И беречь тех, кто еще остался. Для этого мы и становимся сильнее.
Он улыбнулся девушке спокойно и светло. Не нужно жалеть. Не нужно утешать. У неё похожие потери, верно? Он понимает.

0

4

K.

Кажется, они говорили на каком-то совершенно разном французском. Потому что те же слова, что произносила она, в его устах обретали совсем другой смысл. Если бы вы знали, как редко нас понимают правильно, вы бы чаще молчали. Конечно она не имела ввиду, что "все в руках человека"! Как вообще такая мысль может сочетаться с основами христианства? Все в Его руках: мы сами, наши дни, страницы наших будней и снов... Просто у человека есть великий и страшный дар свободы: принимать, оценивать, решать, как жить с тем, что ему дано. Право просить Его о милости и тепле, у Него их в избытке, на всех хватит. Или не просить. Он не умеет отворачиваться, мы отступаем первыми. Все годы, что она провела в пути, заглядывая в разные храмы и капища, сердца и помыслы, учась видеть мир не только своими глазами, эта мысль ее так и не покинула. Напротив, сильнее окрепла. То, что происходит с людьми, чаще всего делают сами люди...
Его рука соскользнула с ее плеча, окрепла прозрачная стена между ними, по коже пробежала волна озноба, словно резкий холодный ветер ударил в лицо. Еще мгновение назад было живое волшебство: ни времени, ни границ, ни причин... "Ты есть. Я есть. Я здесь..." Она потянулась навстречу, даже вопросы, наверное правильные, но все равно не способные  заглушить восторга случившейся встречи, не останавливали, не убеждали в недопустимости происходящего. И вдруг клеймо... "искушение". Его или ее — не важно. Не чудо, иллюзия.
Почему-то сразу захотелось уткнуться куда-то или отвернуться, хотя Венсент улыбался открыто и светло. Он не видел ее... Не понимал, что это не важно — его чувство было или ее. Был порыв, был отклик. И сейчас все оборвалось. Словно с тихим хрустом обломился стебель. У тебя в руках все тот же цветок — прекрасный, ароматный, но уже не живой. Он еще не изменился, но это уже необратимо. Наверное, с Ори было так же... только намного больнее.
Он говорил. Слова падали как камни, без всплеска опускались в темноту воды, исчезали в ней, словно растворяясь. Только круги на воде. Она чувствовала, как важно, как остро то, что он приносил ей сейчас. Светлое и горькое сердце, уставшее от ран и потерь... Ей захотелось вскочить, зашуметь, взять его руки в свои, повернуть лицо. "Неправда! Я же здесь, перед тобой! Еще не случилось горя, еще не сказано, не сделано ничего, что предвещало бы новые потери." Но в его словах звучал второй смысл, и даже если бы она перестала слушать, от него уже не возможно было отгородиться.
Она уже была в глазах сидящего напротив мужчины тем самым цветком, за ее нынешним лицом он уже видел тень неминуемого увядания, горечь неизбежной утраты, с которой он смирился. "Нет, месье, вы не белый маг, не клерик. У вас глаза золотые, в них дрожат песочные часы. Вы не сможете любить никого, кто обладает телом. Церковь, магия... не важно. Ваша истинная любовь должна быть бестелесной идеей, служением." Ему не нужно было ни ее сострадание, ни ответные слова... Что она могла? Ободрить его? Аурели сказала, что он готовится принять сан, значит все возможные слова он уже слышал от тех, кто мудрее и опытнее ее. Открыться в ответ? Он знал и чувствовал ее потери, рассказывать о них вслух не имело смысла. Чем они отличались от его? Ей хватало чужого опыта, чтобы знать насколько опасно для женщины поверить, что она может защитить мужчину от его собственных демонов... Ей его не исцелить и не утешить. Сидевший перед ней не нуждался ни в том, и ни в другом.
Не удержалась, разрешила себе хоть немного закрыться. Забралась с ногами на лавочку, как была — в кедах, не особо волнуясь за чистоту брюк, главное не испачкать теплое мореное дерево. Уселась по-турецки, оперлась спиной о кованный подлокотник, сплела руки под шалью, до боли стиснула пальцы. Вдох, шесть ударов сердца, выдох. Убрать себя из уравнения, свои мысли и желания... В сознании стало чуть светлее, словно форточку открыли. Уперлась локтями в колени, положила подбородок на сплетенные пальцы. Снова подняла глаза на мужчину, улыбнулась так тепло, как могла, стараясь предать голосу беззаботность:
Мне нечего сказать в ответ, и нечего дать. Вернее, не так, мне не кажется, что это нужно. Ты все уже знаешь сам, все успел решить, на все придумать ответ. Знаешь, я очень плохой маг: умею чувствовать, но не умею предугадывать чувства. Наверное, если книги были предлогом, то Он выбрал не того ангела.


V.

Венсан невольно коротко улыбнулся. Нечего дать – после того, как подарила уже так много. Весточку от отца Марка, весточку от Аврелии, драгоценное чувство понимания, которое он так глупо разрушил. Конечно, теперь нечего… Теперь она может ему разве что в морду дать – и будет права. Но не станет, конечно.
- Ты же не знаешь, какого ангела я жду. Быть может, ангела с книгами?
Снова сцепил и расцепил перед собой руки, оглянулся на девушку, спрятавшуюся от него. Знаки человеческого тела просты, расшифровать нетрудно – Каэтрин защищалась, как умела. Так, чтоб еще при этом и не обидеть. А могла просто встать и уйти.
Взять и разрушить что-то хрупкое и очень важное – вот в этом он спец! Будто бы нарочно три года учился и диплом получил. Даже если начать сейчас извиняться – только хуже выйдет, проверено.
- А может, это я твой ангел? Неуклюжий такой ангел на костылях?
Лучше бы извинялся, дурак…
Он вынул из кармана свой телефон с наушниками, размотал, подал Каэтрин, жестом предложил – послушай. Вот кому больше нечего дать… ни утешения, ни защиты, ни дружбы. Только отчаянная попытка поделиться хоть чем-то, что может иметь значение.
Так дети, не зная, как начать разговор, суют в руки незнакомца игрушку и ждут – поладим? Да? Нет?


K.

Улыбнулась в ответ, протянула руку, принимая телефон, вновь случайно коснулась его пальцев, с благодарностью – безотносительной и чистой – ощутила, что границы толком и нет, просто чувство стало другим, ближе к тому, что было в начале. Рин вдруг увиделась картинка: растрепанная и заплаканная девочка обнимает стесанную коленку, а присевший напротив мальчик за не имением другого утешения протягивает подаренную ему конфету "Вот, возьми, мне не жалко. Только не плачь". Взрослый мальчик с золотыми глазами мага. Тень древнего кошмара на мир лизнула сердце раздвоенным языком и с тихим шипением уползла в темноту.
Из наушников струилась музыка и голоса. Язык ей был не знаком, но почему-то сразу пришло понимание, что это молитвы. Чуть тревожные и тягучие, но очень близкие в своей неправильности. Заглянула в сумку, достала оттуда плеер, прожала кнопку включения, глядя. как забегал по кругу алый огонек, ничего не говоря, протянула ожившую электронику  Венсенту. Закрыла глаза, прислушиваясь к незнакомому, но отчего-то резонирующему языку. Ее совершенно сбило с толку все, что успело случиться за эти недолгие минуты их странной встречи. Но сейчас ни сил, ни смысла анализировать происходящее не было. Слишком мало в ней было уверенности в том, что здесь было реальными чувствами, а что отголосками, отражениями звезд на поверхности озера.
Проговорила единственное, что точно помнила там по-французски, Киплинговскую фразу забыть не могла:
"Я знаю, отчего ты не можешь заснуть ночью... Мы с тобой одной крови".


V.

Он всегда понимал эти слова прямо, без поиска второго дна: «какою мерою мерите, такой и вам будет отмеряно». Всегда прямо, как «не укради», «не лги», так и «ищете и обрящете, просите, и дано будет вам». Так и сейчас – прямой обмен, без затей, просто. «Будьте как дети». Это было теплой и надежной правдой, от которой в душе было неизменно тепло.
Мелодия в наушниках напомнила ему о горных дорогах Турции. Повеяло обжигающим солнцем и запахом пыли и травы. Будто старого друга встретил. До тех пор, пока не услышал слова. Вздрогнул, опешил, выдернул наушники. Взглянул на девушку с тревогой и недоумением. Почувствовал, как сильно забилось сердце. Вдохнул глубоко, раз и другой. Снова стал слушать – пусть бы и с середины. Поставил на повтор. С первого раза все равно всего не поймет.
Он знал этот язык, но уже много лет не говорил на нем. С тех пор, как сказал другу последнее «прощай» на этом языке, больше не мог. Понимал, мог переводить хоть на французский, хоть на турецкий, но не обратно. Легко писал по-русски, читал то, что было написано за последние два с небольшим века. Но не мог ни слова произнести вслух. И, конечно, не был готов услышать сейчас.
Его маленький ангел был рядом – её можно было окликнуть, спросить. Но знает ли ангел, какую весть несет?
Молча прослушал три раза.
- Русский символизм довольно сложен, - сказал негромко и задумчиво, выключив песню и передав плеер хозяйке. – Я не стану слушать остальное. Не сейчас. Мне нужно подумать.
И только потом сообразил, что выделила она не те же слова, что и он. Он сказал бы совсем другие. Ей очень одиноко в этом большом мире…
- Когда я подумаю об этом, можно будет мне снова поговорить с тобой?


K.

Даже сквозь полуприкрытие веки и, рожденную музыкой, внутреннюю тишину ощущала, как вновь изменился ее собеседник  – словно волны в штормовом море, прекрасные и грозные, живые. То, что для нее было добрым совпадением, легкой полуулыбкой сквозь кисею облаков, доброй весточкой с горних высей, для него значило совсем иное. Да, этот язык, его странные перекаты, неожиданные обороты, и какая-то тонкая, щемящая и отчего-то родная тоска, которой полнилось его междустрочье, для них обоих были весточкой от близкого человека. Только у ее потери был другой вкус  – не просто надежда на обещанное воскресение, а неприятие возможности смерти здесь и сейчас. В конце концов, она не держала руки Кори, когда та ушла к Нему. Так что в ее мире, как в  янтаре, Мацек осталась застывшей на пороге своих двадцати пяти: порывистой, смешливой, и необоримо живой. Пока обратное не доказано наверняка...
Увидела, что мужчина заговорил, достала наушники и открыла глаза, принимая обратно плеер и возвращая Венсенту телефон:
Мне кажется, любой символизм сложный. Здесь язык – инструмент, не важно, представляет ли он из себя набор звуков, или цветных стекол в витраже, или линий на холсте. Есть Его Слово, бывшее в начале, и наши попытки его вместить в себя  –  невместимое, бывшее сразу и звуком, и светом, и первой пульсацией бессмертной жизни.
Покрутила в ладонях плеер, глядя, как рассеянный солнечный свет переливается по глянцевой поверхности:
Если захочешь, я могу потом принести. Там в основном только дудук, но есть еще несколько песен... Я не уверена, что верно смогла их перевести. Была бы рада, если бы ты подсказал... Так что, да, думаю нам предложили еще один повод для встречи. Уж не знаю, кому и зачем это нужно, но я рада, что он у нас есть.
Заглянула в сумку, спрятала туда притихший агрегат, подумала, заглядывая  в глаза мужчине и от чего немного смущаясь: "Твои слова стоит считать прощанием и просьбой об одиночестве?"


V.

- Я переведу весь текст. Этот и любой, какой захочешь. Но этот - обязательно.
Венсан заглянул под крышку телефона.
- У меня осталось всего тринадцать свободных минут, - Внутренние часы давали еще меньше свободы, но разница в две минуты здесь не имела значения ни для него, ни для персонала госпиталя. – Как ни жаль расставаться, но надо. Я и так оказался отвратительным пациентом, не хочу огорчать доктора еще больше. Ты не против уйти первой?
Он неприязненно покосился на пару легких костылей у скамейки. В последнее время он все больше стеснялся своей неуклюжести и все торопил время – скорее бы вернуться к привычному устойчивому состоянию.
Он достал из кармана листок, оторвал кусочек и написал свой телефонный номер и адрес электронной почты. То, что осталось, сунул обратно в карман. За последние дни он уже мог бы протереть взглядом дырку на этом листке. Там было два имени – Кэйтрин Рейнолд и нарисованные рядом кривые песочные часы. И Мишель Дюпон – и то ли язычок пламени, то ли очень кривой ромбик. Разгадать эту задачку телефонный справочник ему не помог. Мишелей Дюпонов  в Париже оказалось восемьдесят два человека, один даже работал в госпитале санитаром, занятный такой паренек-мулат лет двадцати с ярко выраженным, но совершенно безобидным, психическим отклонением. Кэйтрин Рейнолд в телефонном справочнике не было ни одной. Можно было пробить по каналам Ордена, но обращаться за помощью к Ордену пока не хотелось – мало ли, что всплывет. Так что листочек оставался в кармане, мялся, стирался по линиям изгиба… Теперь вот пригодился.
- Мне можно звонить в любое время. Даже если просто поболтать.


K.

Каэтрин проследила за взглядом  Венсана. Кажется, ему было неловко от мысли, что новой знакомой придется смотреть, как он управляется с костылями. Сердце кольнуло нежностью и грустью: как же важно ему быть сильным и независимым, даже в этой простой и нестыдной мелочи...
Конечно, мне все равно уже нужно было бежать. К шести нужно попасть на работу, а до того заглянуть к одной прекрасной особе.
Девушка с улыбкой приняла листок, пробежала взглядом по ряду букв и цифр  – мелких, но все равно каллиграфически понятных. Почерк ей понравился  – простой, уверенный, ровный. Было видно, что мужчине приходилось какое-то время много писать, скорее всего с расчетом, что читать придется не только ему. Привычка, оставшаяся с университета? Или что-то, связанное с работой?
Пролистала блокнот, со смесью досады и веселья заметила, что чистых листов почти не осталось, вырвала тот, который меньше был изрисован, быстро написала свои адрес и телефон. Старалась писать разборчиво, но символы все равно вышли острыми и немного пляшущими. По привычке сложила листок вчетверо и протянула мужчине:
Вот. Мобильный и почта. Я бы могла и домашний оставить, но, смешно сказать, я забыла его за несколько лет, пока не была дома... Наверное, в справочнике можно найти, если захочешь. Надеюсь, что книги пригодятся. И... я буду рада, если у Него найдется повод для нашей встречи. Bene tibi, Венсент!
Затянула шнурок на сумке, закинула ее на плечо. Поднялась со скамейки, отряхнула брюки и скользнула взглядом по мореной древесине, удостоверяясь, что на лавочке не осталось грязи от  ботинок, и поспешила к выходу из парка.

0


Вы здесь » Card suits » Заведения Парижа и его предместий » Серебро Господа моего